|
|
 |
|
|
Ну, думай... Сильвестр Петрович молчал.
Тот Лефорт первым человеком при государе был.
Дебошан французский, по верности един.
Остался другой - Алешка князь Прозоровский.
Вернейший для государя... Понял ли? - Понял! - невесело сказал Иевлев.
Состоит еще при воеводе думный дворянин Ларионов.
Хуже собаки свет не знал.
Сей Семеныч, пужая воеводу смертью, бунтом, копьями, всю власть себе забрал; Алексей Петрович только лишь водку пьет, да, прохладен будучи, чего думный прикажет, то и сделает.
А Петру Алексеевичу об том говорить - безумно.
Не поверит ни вот эстолько, да еще прибьет.
Молокоедов дьяк там - изветчик, Абросимов, Гусев.
Ты их сильно пасись, чадо, им всякое твое слово перескажут, они его переврут - и пропала голова.
Тяжко тебе здесь будет, так многотрудно, что и не сказать.
Да, милый, как жить-то станешь? Трудно, всем трудно, голова, ей-ей, бывает гудит... Вот - раскольники, приказано мне с ними управляться... Тонкая, умная мгновенная улыбка тронула лицо Афанасия, когда он сказал: - Раскольники-то сжигаются, в гробы живыми ложатся, чего не делают только! На что силища богатырская идет! Ну, народ, ну, дьявол, прости господи! Тут одного эдакого я четыре дня ломаю.
|
