|
|
 |
|
|
На мгновение Иевлеву показалось, что под ударами ветра заколебался, зашумел вековой сосновый бор.
Сладкая дрожь прохватила его, на глаза вдруг навернулись слезы.
Дед пел о бесстрашных дружинах, что шли каменными звериными тропами к океан-морю, пел о холодном океане, о кораблях, что режут соленые студеные воды, о кровавой битве богатырей.
Ухало, стонало, грозилось в удивительной его песне море, к небесам взметывались валы, молниями раскалывались тучи, в тех громах, бурях и непогодах уверенно, спокойно рокотали струны, шел русский человек через все невзгоды, шел в далекую погожую даль.
Афанасий плакал, нисколько не стыдясь слез, кивал головой, беззвучно шептал: - Так, дедуся, так, милый, так, добрый, родненький... Иевлев слушал, и перед ним почему-то стоял Рябов, кормщик, таким, каким видел он его когда-то на взгорье Мосеева острова: смотрит прямо, в зеленых глазах дрожат золотые веселые искры, широкие плечи точно облиты намокшим от дождя кафтаном, спокойно дышит богатырская грудь... 4. ЦЕЛУЙТЕ ШПАГУ, КАПИТАН КРЫКОВ! В монастыри солдаты шли посмеиваясь, солоно пошучивали, не без радости били мушкетами в тяжелые ворота.
В Николо-Корельской обители драгунский поручик Мехоношин, почтительнейше - на иноземный манер - поклонившись игумну, доложил, что с обители для строения цитадели следует двести сорок штук монахов.
|
